Возмездие

Я почти уверен в том, что мои слова ни в коем из вас не встретят серьезного отклика. Может быть правильнее было бы не высказать суждение столь далекое от идей, которыми живет наш век. Однако, я не силах противостоять искушению и все-таки выскажу этот не современный взгляд. Я уверен, что в жизни существует возмездие не потому, что мне захотелось надеяться на отмщение, а как человек на самом себе испытавший неотвратимость судьбы, подводящей черту над свершившимся, казалось бы случайными событиями. Но не буду больше говорить об этом. Перейду прямо к рассказу о трагическом происшествие, печальный след которого пал на всю мою жизнь. Пусть не обманет никого несколько привольное и слишком отступающее от салонных тем содержание моего рассказа. Впрочем, довольно предисловий. Мне было 26 лет, когда началась война, которую в непонятном ослеплении мы так кого называли . Мой дед и мой отец были военными и я с детства впитал в себя убеждение, что высшая степень человеческого благородства - это военная доблесть. Когда мобилизация оторвала меня от семьи, я ушел на фронт с глубоким чувством радостно выполняемого долга. Оно было так сильно, что моя жена была готова разделить эту горделивую радость. Мы были женаты 3 года. Спокойное и нежное чувство, может не слишком страстных, но любящих друг друга крепкой любовью здоровых людей, не имеющих связи на стороне, не успело еще остыть и разлука быстро стала тягостной для меня. Однако и вдали от жены на фронте я остался безупречно верен ей. Пожалуй это во многом можно объяснить тем, что рано женившись я не поддавался влиянию слишком легкомысленной жизни, которой жили мои однополчане.

Только в начале второго года войны мне удалось получить отпуск. Я вернулся из него в точно назначенный день, лишний раз укрепив за собой репутацию не только хорошего, но педантичного и аккуратного офицера. Мои успехи на службе умеряли до некоторой степени мою разлуку с женой, или, если говорить честнее, отсутствие женщин вообще. К весне 1916 года я был одним из адъютантов верховного главнокомандующего. За несколько дней до знаменитого наступления Брусилова я получил предписание спешно выехать в штаб западного фронта с важными документами. От своевременной доставки и сохранения тайны могла зависеть судьба всей компании. В мои руки была доверена участь массы людей. В то время начало сказываться на дорогах наступление, так скоро изменившего все, что нам казалось единственно возможным. Передвижение войск не могло нам дать вагон раньше следующего дня. Нельзя было думать о промедлении и я выехал обычным поездом с тем, чтобы в Гомеле пересесть на Киевский скорый, идущий в Вильно, где стоял штаб фронта. Отдельного купе в вагоне первого класса не оказалось. Проводник внес мой чемодан в ярко освещенное четырех местное купе, где находилась всего одна пассажирка. Я старался не смотреть на нее слишком навязчиво, но успел все-таки рассмотреть тонкое, как бы чем-то опечаленное лицо, глухо закрытый с высоким воротом костюм показался мне траурным. Мысль остаться с этой женщиной вдвоем почему-то смутила меня. Желая скрыть это неожиданное чувство я самым безразличным тоном спросил проводника:Где здесь можно напиться кофе?

- В Жлобине, через 2 часа, прикажите принести?

Он хотел поместить на верхнюю полку чемодан, в котором лежал пакет с приказом о наступлении. Я испуганно и так резко, и неожиданно схватил его за руку, что сделав неловкое движение, он внезапно углом чемодана ударил и разбил электрическую лампочку. Я увидел, как женщина вздрогнула от громкого звука, лопнувшего стекла. С бесконечным количеством извинений проводник постелил постель, зажег ночную лампочку и вышел. Мы остались вдвоем.

Еще полчаса назад, ожидая на перроне Гомельского вокзала прихода поезда, я мучительно хотел спать. Мне казалось величайшим блаженством вытянуть ноги и склонить голову на чистое полотно подушки. Теперь сон совершенно покинул меня. Я старался разглядеть в полумраке лицо женщины и чувствовал, что неожиданное ее присутствие воспринимается мною именно, как присутствие женщины. Как будто невидимый неотступный ток устанавливался между нами. Впрочем, я ощутил его лишь позже. Я хотел, но не знал, как мне с ней заговорить. В синем свете ночника едва белеющее лицо женщины казалось красивым и значительным и я невольно ждал того момента, когда она начнет раздеваться. Но она спокойно, будто не обращая внимания на меня, смотрела в окно, повернув тонкий профиль, казавшийся в мраке печальным.

- Простите, вы не знаете, где можно напиться кофе?- спросил я наконец, чувствуя всю неловкость этого вопроса. Она молчала и мне почудилось, что ее губы тронула улыбка. Внезапно, решившись, я пересел на ее диван. Она не отодвинулась, только слегка отстранила голову, как бы для того, чтобы лучше разглядеть меня. Тогда, осмелев и уже не пытаясь найти слов, я протянул руку и положил ее на подушку почти около талии дамы. Она резко пересела дальше и вышло так, что ее бедро крепко прижалось к моей руке. Кровь ударила мне в голову. Долго сдерживаемое желание заставило меня не рассуждать и не задумываясь над тем, что я делаю, обнять гибкую талию. Женщина отстранилась, уперлась мне в грудь руками и в слабом синем свете лицо ее бледнело настойчивым призывом. Не владея собой я стал покрывать это лицо поцелуями и она сразу ослабла и сникла. Склонясь над ней все еще не осмеливался прижаться губами к ее алеющему рту. Но против своей воли, совсем инстинктивно рука моя забиралась все выше и выше по туго натянутому чулку. Мои пальцы вздрагивали и в ответ им пробежала по неподвижному телу. Когда за смятыми поднятыми юбками над черным чулком показалась полоса белого тела, она блеснула ослепительней, чем если бы в купе вдруг загорелась, разбитая проводником, лампочка. И тут я наконец понял, что женщина отдается. Ее голова и туловище все также в бессилии лежали на подушках. Она закрывала лицо обеими руками и была неподвижна настолько, что никакая дерзость не могла встретить тут отпор. Ноги беспомощно свесились к полу и нестерпимо резала взгляд белизна тела между чулком и легким батистом платья. Тело думало за меня. Тяжелая тугая кровь налила мои члены, стеснила дыхание и я чувствовал какими невыносимыми тисками мешает мне, закрытое на все пуговицы, военное платье. Как будто постороннее, независимое от моей воли тело с силой и упорством стальной пружины просится на свободу и незаметным движением я выпустил его на свободу, расстегнув пуговицы. Рука моя, уже без дрожи, быстро прошла расстояние, отделявшее полоску открытого тела от места более потаенного и пленительного. Мои пальцы чувствовали через тонкое белье гладкий, почти как у девушки живот, коснулись немного упругого холмика, которым он оканчивался. Я почувствовал, как через несколько минут утону, растворяясь в этом покорном совсем как спелое яблоко теле. И в эту минуту я заметил, что дверь в коридор не совсем прикрыта. Закрыть ее на замок было делом всего нескольких минут, но их хватило, чтобы освободить для грядущего наслаждения ту часть моего тела, которая была разительно нетерпеливее, чем я. Никогда до того дня я не испытывал такого всепоглощающего припадка сладострастия. Как будто из всех пор моего существа, от ступней до ладоней и позвоночников вся кровь с бурной силой устремилась в единственный канал, переполнила его, подняв силы на высоту еще небывалую. Я почувствовал, что каждая минута промедления наполняет меня страхом, как бы боязнью, что телесная оболочка не выдержит напора крови и в недрах женского тела вместе с семенной влагой потечет алая, горячая кровь. Я поднял, по прежнему сжатые ножки, положил их на диван и, приведя свой костюм в порядок, вытянулся около женщины. Но скомканный хаос тончайшего батиста мешал мне. Думая, что это сбившаяся слишком длинная рубашка, я резким движением отвернул ее наверх и сейчас же под еле ощутимым покровом ткани почувствовал шелковистую пышность мягких курчавых волос. Мои пальцы погрузились в ее глубину, которая раздалась с покорной нежностью. Как будто я коснулся скрытого, невидимого замка, тот час же сжатые ножки вздрогнули, согнулись в коленях и разошлись. Мои ноги без особого усилия разжали их до конца. Капля влаги, словно слеза, просящая о пощаде проступила через батист на мои руки. Меня переполняло предчувствие неслыханного счастья, не возможного в семейной жизни. Но эта семейная жизнь связала меня. Она не дала достаточного опыта, чтобы справиться с секретом женских застежек. Я бестолково искал какие-то кнопки, чтобы устранить последнюю преграду, я тянул какие-то тесемки, но все было тщетно. Вне себя от нетерпения я готов был разорвать в клочки ненавистный кусок батиста, когда в дверь резко постучали. Не хватает сил описать мое раздражение, когда проводник сказал, что скоро станция и можно напиться кофе. Я грубо сделал замечание, что нельзя ночью из-за каких-то пустяков будить пассажиров. Он обиделся, а пререкания с ним отняли у меня с ним несколько минут. Когда я вернулся в купе, в позе женщины не произошло, по-видимому, никаких изменений: ее закинутые руки по-прежнему закрывали лицо, по-прежнему белели обнаженные ножки, я по-прежнему хотел этого тела, но уже не было былой жажды. Поборовшее меня нетерпение исчезло на столько, что я почти испугался, когда приникая снова к этому телу я почувствовал, что устранено последнее препятствие к обладанию им:кудрявый шелк, необыкновенно кудрявых пушистых волос был открыт, моя рука свободно коснулась таинственного возвышения и легко скользнула в эту влажную глубину. Но увы, это была только рука. Все остальное будто бы потеряло последнюю охоту погрузиться за ней. Соблазнительная прелесть ножек была теперь широко раскинута, так, что одна из них падала на пол, не давая мне другого места, как среди уютного беспорядка:женщина ждала и я не мог обмануть ее ожидания, но в тоже время не было ни какой возможности дать на него быстрого и убедительного ответа. Острый, унизительный стыд охватил меня. Стыд, доходивший до желания сжаться в комок, стать меньше и незаметнее. С какой-то дьявольской насмешкой на это желание откликнулось всего одна часть моего тела, та самая, которая повергла меня в этот стыд. Больше я не мог сомневаться - это был крах, банкротство, позорный, неизкупимый провал. Я не мог сознаться в этом - моя рука продолжала ласкать тело женщины - она с деланным жаром приникала к ее поверхности, она дерзала даже прикосаться к самомму соблазнительному ее тайникй и строжайшему выходу, жаждущему, чтобы его закрыли. Я, имитируя внезапно угасшую страсть, отвел маленькие детские ручки от лица. Я видел крепко сжатые ресницы, рот, стиснутый упрямым нетерпением. Я впился в этот рот искусственным исступленным поцелуем и тонкая рука закинулась на мою шею, прижала меня к себе. Однако пауза длилась слишком долго... Другая свободная рука упала вниз, летучим прикосновением прошла по моему беспорядочному костюму, едва слышно коснулась... В прочем нет, она ничего не коснулась. Весь ужас был в том, что у меня даже не осталось ни чего, что могла бы, хоть с некототрым удовольствием, коснуться женская рука. Да, да я сжался в комок , я съежился от стыда и женщина поняла. Она сделала движение, как бы желая сесть... Но я не хотел признаться в поражении. Я не мог поверить тому, что страсть, только что столь необычная могла покинуть меня бесповоротно. Я надеялся поцелуями вернуть ее прилив, я насильно разжимал, упрямо сжатые губы, вливаясь в них языком. Очевидно, я был ей просто противен. Я хотел приподняться, однако ее руки не отпускали меня, они с силой пригнули мою голову и подбородок прижался к овалу маленькой груди. Твердый, как кусочек резины сосок вырвался из распахнувшейся блузки и я почувствовал опять прилив в застывших истомой икрах. Я целовал это темное острие с иступлением, и с жадностью и всю крохотную как яблоко грудь втягивал поцелуем в свой рот и чувствовал, как груди набухают, делаются полнее от томящего их желания. Рука женщины все более настойчивее отталкивала мою голову и, вдруг, я услышал приглушенный, с трудом прошедший через губы голос: Поцелуйте хоть меня. То были первые слова, произнесенные ей за вечер. Мой рот потянулся к губам, яркая краска которых алела при слабом свете ночьной лампочки. Но она с особой силой прижала мою голову к своей груди и толкала дальше вниз, а сама в быстром движении передвинула тело на скользкой подушке и я опять услышал измененный, задыхающийся от нетерпения голос:Да нет, не в губы... Не ужели вы не поняли. Поцелуйте меня там.... И я действительно едва понял. Конечно я слышал о таких вещах. Немало анекдотов рассказавали об этом мои сотоварищи. Я даже знал имя одной французской кошечки. Но я никогда не представлял, чтобы это случимлось в моей жизни. Руки женщины не давали мне времени на изумление - они впились коготками в кожу под волосами, ее тело поднималось все выше и выше, ноги расжались, приблизились к моему лицу, поглотили его в тесном объятии и когда я сделал движение губами, чтобы захватить глоток воздуха, острый, нежный и обольстительный аромат опъянил меня. Мои руки сжали в судорожном объятии мальчишеский стан и язык утонул в поцелуе бесконечном, сладострастном, заставляющем забыть все насвете. Больше не было стыда... Тонкий и острый аромат дышал у моего жадно раскрытого носа, мои губы впитывали в себя, тонули в непрерывном лобзании, томительном и восхитительном. Тело женщины изгибалось как лук, натягиваемый тугой тетивой и влажный, жаркий тайник в бесчисленных поворотах все вновь приникал к моим поцелуям. Как буд -то живое существо, невидимый оживший цветок небывалой прелести впитывал в себя все безумие страсти, неведомой мне в 26 лет. Я плакал от счастья, Мой рот, мои щеки были влажными. Возможно, что это были не слезы, мой язык плавал в блаженстве и я содрагался от радости, чувствуя, что женщина готова замереть в судорогах последней истомы. Легкая рука опять ласково, опрашивая, пробежала по моему телу, на секунду задержалась на тагостном затвердевшей его части, сочувственно и любовно пожала бесполезно вздувшився кусок кожи. Так наверное, ласковая девочка прижимает ослабевшую оболочку шарика из которого вышел воздух. И эта дружеская рука сделала чудо. Это было буквально пробуждение из мертвых. Неожиданное и стремительное воскрешение лазаря. С перва чуть заметно тронулась его голова, потом слабое движение прошло по его телу, наливая его новой свежей кровью. Он вздрогнул, качнулся как буд-то бы от радости и слабости и вдруг встал во весь рост. Желание благодарно поцеловать изцелившую меня женщину переполнило мою грудь. Я сильно прижался щеками к бархатистой коже ножек, оставляя на них следы влаги, потом оторвался от ее источника. Ароматная теплота дохнула в лицо воскресшего лазаря и жадный, нетерпеливый, мучительно сладострастный тайник поглатил его в свои недра. Наслаждение было мгновенно, как молния и бесконечно, как вечность. Все силы моего ума и тела соединились в желании дать как можно больше радости полудетскому телу сжавшему меня в своих объятиях. Ее руки сжимали мою шею, впивались ноготками в мои руки, касались волос, незабывая о прикосновениях более интимных и восхитительных. Не было места, которое не чувствовало бы этих прикосновений. Буд-то у нее вдруг стало несколько пар ног и рук. Я сам чувствовал невозможность выразить двумя руками всю степень нежности и страсти. В моменты, когда пальцы бродили по спелым яблокам налившихся грудок мне было мучително, что я не имею еще рук, чтобы ими прижать ближе к себе обнимавшие меня бедра. Я хотел бы как спрут иметь 8 пар рук, чтобы ими вмять в себя ее тело. Мгновение или вечность продолжались эти объятия, я так и не знал. Внезапно, обессиленные мы одновременно разжали объятия. Замирая от счастья и томления я заснул рядом с ней почти мгновенно.

След. страница -2-